...А ВОЙНА БЫЛА


Автор: Владимир Хитрук
Фото из личного архива автора

https://yandex.ru/images/search

  Есть у нас жестокая свобода -                                                                                    Помнить все страдания. До дна.                                                                                        А война - была.                                                                                                         Четыре года.                                                                                                                   Долгая была война.                                                                                                            Борис Слуцкий

https://yandex.ru/images/search

В отличие от автора приведенных выше строк, я, конечно, не помню ни войны как таковой (в смысле - военных действий), ни иных событий, повлиявших на ее исход. Во-первых, был слишком мал - родился всего за месяц до ее начала. Во-вторых, за исключением двух коротких отлучек, прожил в Москве практически всю войну. Первая случилась в октябре 41-го, когда мама со мной пыталась эвакуироваться, но за две-три недели добралась лишь до Коломны и вернулась. О второй - чуть ниже.

                                        Фото из архива государственного музея обороны Москвы                                                          https://www.mos.ru/news/item/51551073

А поскольку ощутимые отзвуки войны, говорят, явственно слышались в столице лишь в 1941-м и в начале 1942-го, то все мои «военные» познания основаны исключительно на рассказах старших или на смутных детских воспоминаниях о тех днях.

ВТОРОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Помню, бабушка (папина мать) рассказывала, что однажды мы чудом спаслись во время ночного авианалета. Поскольку родители по вечерам (а часто и по ночам) работали, прятаться со мной в бомбоубежище, метрах в трехстах от дома, было обязанностью бабушки. Но как-то раз она замешкалась, выскочила поздно, и патрульные чуть ли не силой затащили ее через дорогу в метро "Арбатская". 

Позже говорили, что вход в бомбоубежище, где мы обычно пережидали налет, завалила бомба, и пока его раскопали, многие - в большинстве своем родители с детьми - якобы задохнулись. На самом деле все было, как говорится, с точностью до наоборот: бомба взорвалась перед самым входом в метро, и не меньше 100 человек из тех, кто не смог пробраться дальше входа в наземный вестибюль - станция была переполнена, - действительно пострадали. Бабушке повезло: ей с младенцем на руках чудом удалось протиснуться вниз. Вернувшиеся с работы родители, не обнаружив нас в квартире, уже готовы были рвать на себе волосы…

                                                       Родители автора, Эсфирь Рафаиловна и Михаил Савельевич. Снимок сделан перед самой войной.

… Но тут притащилась из метро бабушка со мной на руках. Потом она еще долго говорила, что в этот день (вроде бы это было 22-го или 23-го июля) мы с нею родились вторично. Жаль только, что я по молодости лет не удосужился уточнить дату, а когда спохватился, было поздно - бабушка умерла.

МАЛОЛЕТНИЙ "ШПИОН" И ФРАНЦУЗСКАЯ БУЛКА

Зимой сорок второго - сорок третьего, когда я уже крепко стоял на ногах и довольно бойко болтал, мать старалась повсюду брать меня с собой. Однажды мне надоело стоять в очереди, где она хотела отоварить карточки на молоко, и я попытался заглянуть в окошко давно интересовавшего меня фургончика, в который, как я не раз наблюдал из окна нашей квартиры, регулярно заходили девушки-милиционеры, дежурившие на Арбатской площади. Через нее проходила одна из правительственных трасс, и периодически мчались из Кремля машины с зашторенными стеклами.

                                                                      Автор в детстве (1945).

Естественно, маленького "шпиона" мгновенно схватили, занесли в фургончик и допросили с пристрастием. Я бодренько назвал свои имя, фамилию и адрес, который мама на всякий случай заставила меня выучить наизусть, ответил, где и кем работает отец, но вот фамилию и место работы матери "раскрыть" категорически отказался. Мне почему-то втемяшилось, что во время войны с фашистами ни в коем случае никому нельзя говорить, что мама - преподаватель немецкого языка.

  1938 год. Родители автора (отец только что вернулся с военных сборов).

К счастью, девушки-милиционерши не только особо не настаивали, но и, прежде чем отдать меня прибежавшей на розыски матери, даже подкормили французской булкой и сгущенкой из своего пайка. Так я узнал, что хлеб бывает не только черный.   

                       1939-1940 годы. Вид на Арбатскую площадь из окна квартиры, в которой автор жил в детстве. За станцией метро «Арбатская» виден существовавший в те годы Арбатский рынок.
                                          А это - Арбатский рынок крупным планом.                                                            https://yandex.ru/images/search

Однажды отец наковырял на каком-то подмосковном поле полмешка мороженой картошки. Ее мы, конечно же, благополучно съели, а экономно срезанную кожуру мама несколько раз пропустила через мясорубку, чтобы нажарить картофельных оладий. Но тут выяснилось, что в доме нет ни грамма жира. И отец (даром что ли инженер-механик?), ничтоже сумняшеся, предложил использовать масленку для швейной машинки.

Автор с отцом, Михаилом Савельевичем Хитруком (1945-1946).

Мама процесс жарки стоически вынесла (вонь стояла такая, что сбежались соседи), но есть это блюдо отказалась. А мы с отцом уплели, что называется, за милую душу. Недаром говорят, что голод - не тетка.

ВОТ ТАК И РОЖДАЕТСЯ ДЕЖАВЮ…

Второй раз за войну я покидал Москву летом 1943-го: мама отвезла меня на пару недель в Калинин (ныне Тверь) к своим родителям.

                                                                Автор в детстве (1944-1945)

И вот однажды бабушке (маминой маме) каким-то образом пришла весточка, что в местном госпитале лежит ее старший сын Григорий, тяжело раненый под Сталинградом, и что не далее как на следующий день госпиталь собираются эвакуировать. Естественно, она, схватив меня за руку, поскольку мама категорически наказала не оставлять меня ни на секунду без присмотра, побежала к госпиталю.

Брат матери автора Григорий до ранения в Сталинграде (1943)

Впрочем, побежала (при ее небольшом росточке и распухших от подагры ногах) - чересчур сильно сказано: даже для меня, двухлетнего пацана, ее бег был слишком медленным. Поэтому на подходе к госпиталю я, наконец, вырвал руку из ее ладони и, первым ворвавшись во двор, остановился... 

Очень много лет спустя я поначалу не мог понять, почему мне кажется, что я вроде бы когда-то видел воочию один эпизод из "Семнадцати мгновений весны" - когда Штирлиц вынужден остановить машину перед грузовиком, с которого выгружали раненых. Позднее понял: именно эту картину, только в обратном порядке - их не выгружали, а наоборот, грузили в машину - и запечатлел детский мозг. И это были, конечно, наши, а не немецкие солдаты. Такое вот дежавю.

Маминого старшего брата, моего дядю Гришу, мы в тот раз так и не увидели - опоздали: грузовик с ним ушел за несколько минут до нашего прихода. К счастью, несмотря на тяжелейшие ранения, он выжил.

                                                                              Григорий (дядя Гриша), старший брат матери автора (1936).

Четыре осколка мины, по одному из каждой руки и ноги, врачи удалили, а вот пятый - из левой брови - поостереглись: слишком близко он засел от глазного нерва. И все- таки даже инвалидность и вечно мучившие приступы головной боли не помешали ему вернуться на Калининский вагоностроительный завод и проработать там еще лет 40, практически до самой смерти.

ЗЛОПОЛУЧНЫЙ НАГАН, ИЛИ "10 ЛЕТ БЕЗ ПРАВА ПЕРЕПИСКИ"

Но, пожалуй, самым ярким военным воспоминанием стало знакомство с маминым младшим братом, Аркадием. В конце 1943-го или в начале 1944-го он по окончании училища на несколько дней задержался в Москве - молодой, высокий, кучерявый, в свежей, не успевшей еще выгореть, перетянутой портупеей гимнастерке и с наганом в кобуре. Этот самый наган он и протянул мне - поиграть, на что мама криком зашлась: мол, с ума сошел - пацану оружие даешь! 

А он, в общем-то, и сам по сути пацан (только-только 18 исполнилось), ухмыляясь, успокаивал: да не заряжен ведь! И в подтверждение, щелкнув несколько раз перед ее носом курком, снова совал наган мне: играй, мужик. Для недоросшего еще до трех лет "мужика" наган был слишком тяжел. Я с трудом удерживал его в руках. Но больше всего меня расстраивало, что в отличие от дядьки я никак не мог нажать на спусковой крючок - тот не поддавался. Сейчас-то я понимаю, что дядька, прежде чем передать мне даже незаряженный наган, незаметно ставил его на предохранитель. А тогда он только заливисто хохотал и поддразнивал: "Мало каши ел, пацан!"

                                                             Аркадий, младший брат матери автора. После окончания военного училища, незадолго до отправки на фронт.
                                                                         Аркадий (перед войной).

Иногда мама брала меня с собой на работу и, уходя на занятия, оставляла на попечение поварих из институтской столовой. Для меня это был праздник! Потому как они всячески старались хоть чем-нибудь угостить. А мне до того нравились их котлеты, что даже много лет спустя я пенял маме: "Ну почему ты не можешь приготовить котлеты так же вкусно, как в столовой?!" И невдомек мне было, что мамины котлеты из настоящего мяса, а столовские - по военному времени - большей частью из хлеба, слегка приправленного мясным духом пропущенных сквозь мясорубку жил и обрезков.

… В следующий раз я увидел маминого младшего брата осенью 1954-го: худой, безволосый, почти беззубый и ставший даже как бы ниже ростом, он вернулся после магаданской отсидки. Весной 44-го в только что освобожденной румынской деревушке он, хватив на радостях лишнего, с тем самым наганом бросился и, по одной из версий, чуть ли не убил особиста, пришедшего с охраной арестовать по доносу кого-то из бойцов дядькиного взвода. Почему его самого не пристрелили на месте, а лишь, выбив прикладом автомата зубы и обезоружив, препроводили в трибунал, который и отпечатал ему "10 лет без права переписки", я так и не узнал: дядька не рассказывал, а мне почему-то было неловко расспрашивать.

Мама тогда накупила в "Бакалее" всяческих вкусностей: икры, крабов, балыка, копченой рыбы. А он, глянув безразлично на это разнообразие, выдал: "Лучшая рыба - это колбаса!" и попытался засунуть в почти беззубый рот огромный шмат вареной колбасы. После я узнал, что известный ныне афоризм родился у дальневосточных "зеков", которым "дары моря" нет-нет и перепадали, а вот колбасу они годами не видели. Дядька прожил в родной Твери еще 30 с лишним лет. Судимость с него перед смертью сняли, а на реабилитацию он, кажется, и не подавал...

Читайте также
ИХ СТРЕМИТЕЛЬНЫЙ ПОЛЕТ…
Читать
АФАНАСИЙ КИРХЕР: ОТЧАЯННЫЙ МОНАХ, ОДЕРЖИМЫЙ НАУКОЙ
Читать
СЛЫШИШЬ, ПОЛЕВКА, САД - НЕ «СТОЛОВКА»!
Читать
ОПАСНОЕ "ЭХО" ВТОРОЙ МИРОВОЙ...
Читать
Цветник в тенистом уголке? Почему бы и нет…
Читать
КРАСИВО. ВКУСНО. ПЕРСПЕКТИВНО…
Читать